История почти завершена. Герои затаились у окна, глядят на дождь. Тогда, сейчас, не позже - всё хорошо. Но парки свои дрожжи истратили. Умнеть, грустить, стареть и не обманываться впредь.

Послушник, постник и бездельник,
раб разных случаев, раздельных,
родильных, частных неитогов,
чего желаю перед Богом?
Мир истиной перенасыщен,
река течет и ветер свищет,
бредет монах, один - на тыщу
смущенных генных инженеров.
Постой, постой, чего он ищет,
кумирни, кущи, наши вещи?
чего желает он, холера?
Все основания зловещи,
парит соблазн, дымится вера
и кожа высохла до трещин.

Ты сочини роман о вздорном,
Как пели-пили две синицы,
Как переспорили пророка,
Да улетели подкормиться.
Я сам бы сочинил похожий,
Но только в городе ненастье,
Рыбак, укрывшийся рогожей,
Готовит снасти.
И счастье ритму подчиниться,
Волна идет и морось сеет,
Чтоб осенью стремиться к югу,
И летом уходить на север…
Над головой летит пространство,
Идешь, по щиколотки в глине,
И между ребер согреваешь
Свои ошибки и святыни.

я тебя уже оплакала как мертвеца
тень по лицу слеза с моего лица
и когда вдруг вылетит смерть твоя из ларца –
в небо вонзится рёбрами изразца

я тебе колыбельную, ты мне – быль
по сусекам лунным скребёшь пыльцу
прилетай на землю ласкать ковыль
сапоги изнашивать на плацу

и когда ты дойдёшь до границы льда
и шатаясь встанешь на край земли
ты увидишь: жизнь твоя – как вода
и по капле смерть твою увели

За спиной у меня тишина и знаки,
Веет ветер, струится речь,
Никого надежней моей собаки,
Чем надеяться, лучше выпить и лечь.

Кто- то занят пчёлами, кто-то делом,
Один уходит к ночи, другой – поутру,
Они пишут на доске имена свои мелом,
Я проснусь, узнаю их и сотру.

Играют в карты, продолжают роды,
Выходят на площадь, целятся, но в просак,
Хорошо, разумеется, постичь свою природу,
В классическую эпоху оказаться на небесах.

Гусадарствующие идиоты имеют место,
Шампанское льётся рекой, но обнаружилась течь,
История продолжается, однако у ней сиеста,
Так что нет никаких сомнений, лучше выпить и лечь.

Московское метро построено по алхимичскому плану,
Один беден как Бернс, другой богат как Крез,
Они мне объясняют, как попасть в нирвану,
Пошлю-ка я их всех в Химкинский лес.

Там в лесу воют волки косматые с топорами,
медведи с вилами, мужики с вином,
ходят-бродят, посмеиваются над государственными делами,
кто против нас, тот не с нами, - опять облом.

А мне еще один раз обломился кусок пыльного лета,
Кислая сигарета, волосы ниже плеч,
Из всех религий - постель, которая телом согрета,
Остается только раздеться. Выпить и лечь.

***

Я умею двигаться, тормошить себя, тормошить других,
Говорить о том, ни о чём, о чём слышали все, но бояться сказать,
Срываться с обыденных тем, оступаться в крик,
Пафосом задраивать люки, палочной дисциплиной с койки больных поднимать.

Я запрягаю медленно, но уж когда я иду, сторонись любой,
На равнинах соки - ягоды, в горах стрелки и мачьё,
Давно освоена техника вести за собой
В голубое паки, инаки, какое-то там бытиё.

И всё же я потаскуха, рассеянная вполне,
Плаваю на спине, в тишине вглядываюсь в облака.
Всех, кто был предан мной, я часто вижу во сне,
И они меня тоже рассматривают, но с опаской, исподтишка.

Евреи рифмуют меня со своим мессией, русские – с синевой,
Кто-то плачет о лошадях, кто-то о царском венце,
Но никто не умеет сказать, что у меня с головой
Оттого, что я одна, и слишком хорошо знаю, что случится в самом-самом конце.

Бодрится человечек
наскальное письмо
а человечка лечит
не доктор, а вино

А человеку прочат
посмертье или смерть
а он, дурак, хохочет
не хочет умереть!

Я Ю




Сквозь дни, как через сито,
Не знаю, к небу, к заду,
Отмолено, отбито,
И ну его, заразу.

Но мой товарищ певчий,
Тоскующий о плане
Истории харчевен
И прочем, бля, тумане

Замыслил длить тревогу,
Тащить её от Бога,
А что длинна дорога,
Зато крепка молитва

Прости меня за промах,
Не бей меня за выдох,
Прочнее на изломах,
Мощнее на обидах

Во тьме всходило Слово,
Питалась сном и гноем,
Пытало отчим кровом
Досадное, дурное

В саду, под нижним сводом,
В толпе, в чаду вокзала,
Насвистывать свободу –
Как много и как мало

Волшебник – каждый третий,
Но время виновато,
Застудит, перевертит,
Ату нас всех, ребята!

У дальнего залива
В сердцах непослушанье,
Захочешь быть счастливым –
Погибнешь от старанья.

А в нетях рассмеются,
Как ловко стать жестоким,
Судьба кругла как блюдце,
Разбитое на сроки.

Он отстрелил мне палец на ноге,
И пуля соединила нас.

Этот парень шел в горы за золотом,
Как и все остальные мужчины.
«Тут слишком много народу,
Хромая ты им не нужна.
К тому же запомнишь меня.
Я вернусь через месяц».

На него смотрело не меньше дюжины стволов,
Но все знали как он стреляет,
И надо было бить наверняка.

Мать перевязала мне ногу.
Всю ночь я плакала,
А он ушел в горы.

Пока рана заживала,
Я думала о нем.
Сначала с ненавистью, потом…
Просто думала и молчала.
Но прошел месяц, два, три.
А он не возвращался.

Уже поздней осенью
Тяжело раненный в плечо,
Он ввалился на наш порог.
Без всякого золота –
Как и все остальные мужчины.
Такой же грязный и постаревший.

У него на всю жизнь осталась легкая косолапость,
У меня – легкая хромота.
Теперь мы вместе держим этот бар.
Поверьте мне, ребята:
Никакого золота там, наверху, нет.

никто не здесь асфальт дымит стекло
у времени опасная манера
не знаю я кому там повезло
назад вернуться в даль ссс-ра
там серые подтеки этажей
старухи предвещающие веско
что будешь ты - предателя хужей
любитель блюза жратель дагомеска
я не туда попал опять потом
я буду упираться гнуть подковы
кусаться прыгать биться в стену сбом
о ком вы? не могу понять, о ком вы?
я так, дурак, насмешник, враль и плут,
любитель мест где дышит плоть и влага,
где в рот дают, где тут же в рот берут,
не то, чтоб идеалы и отвага
войны не видел, но в тюрьме бывал
допросы пережил, молчал достойно
так значит сука ты не воевал
да я ебал историю про войны
солдатики в различные цвета
раскрасив с сыном, я имею мрию
не различать, где правда, где тщета...
ты за кого, мой друг?... не разумию...